• Похожий контент

    • Гость
      От Гость
      Весенняя охота уже давно закрыта в европе, вот и приходится европейцам приезжают в Россию, чтобы сходить на глухариный ток или постоять на вечерней тяге вальдшнепа.
    • Гость
      От Гость
      Съемочная команда Леонида Костюкова выехала в Кировскую область на северо-восток России, чтобы поохотиться на глухаря на току. По приезду оказалось, что погода в этих местах по-весеннему теплая, несмотря на то, что климат здесь более суровый, нежели в средней полосе. Ночью, часа в два, мы двинулись на глухариный ток. Как известно, утренний ток длится от предрассветной темноты часов до семи утра и даже позднее, если глухарю никто не мешает. Посмотрим, как сложится охота.
    • Гость
      От Гость
      Фото andreybar По утиным стаям весной стрельба недопустима: можно убить самку.   О деятельности наших администраторов от охоты писалось, да и пишется достаточно много, но как бы явны и тяжки ни были их прегрешения, объяснить только ими неуклонную деградацию спортивной охоты все же нельзя. Мы изменились сами. Мы в большинстве своем переносим на охоту ту психологию беззастенчивого потребительства, которая взращивалась и культивировалась условиями последних десятилетий. Но уж если потребительство способно довести до грани краха целое государство, то охоту оно погубит неизбежно. При этом первой жертвой будет, конечно, охота весенняя. Именно на нее особенно непримиримо ополчаются противники «жестокой забавы», за ней неусыпно следит око «охраны природы». И именно здесь забвение традиций и этических норм особенно губительно. Ведь основная опасность, связанная с разрешением весенней охоты - возможность нанесения ущерба нормальному ходу воспроизводства дичи за счет случайного отстрела самок, нарушения режима покоя в угодьях. А это зависит не столько от сроков отстрела и количества добытых самцов тетерева или глухаря, сколько от того, какими способами будет проводиться охота, как будут вести себя охотники. Таким образом, этический аспект проблемы приобретает здесь решающее значение. Итак, этика весенней охоты. Ее основные заповеди сводятся к двум положениям: - охоться так, чтобы твое поведение не вызывало справедливых нареканий, не ставило под сомнение допустимость весенней охоты и тем самым не могло способствовать ее дальнейшим ограничениям и запретам; - охоться, но не мешай охотиться и другим. Соблюдение указанных правил лежит в основе традиций весенней охоты. Действительно, ну в чем можно упрекнуть человека, кратчайшей дорогой дошедшего до места тока или заранее выбранного плеса и взявшего токующего глухаря или подлетевшего к подсадной селезня? Ни токовища, ни удобные для охоты из шалаша разливы не являются местами гнездования, и потревожить здесь устраивающих гнезда самок нельзя. Сам характер охоты устраняет случайную добычу самки, так как стреляет охотник только по птице, явно демонстрирующей свою самцовую сущность. Однако стоит нам отступить от традиций весенней охоты и заняться хищным шатанием по угодьям, пальбой по взлетевшим, слетевшим с дерева или (везде, кроме тяги вальдшнепа и охоты на гусей) налетающим птицам (даже если мы абсолютно уверены, что это самцы), как все меняется. Пробираясь кромками разливов, пробуя под прикрытием опушек подобраться к поющим на поле тетеревам, мы нарушим покой не одной самки. Стреляя по поднявшимся или налетевшим «самцам», не одну самку лишим жизни: допустить ошибку в рассветных или вечерних сумерках, да еще когда ни голос, ни поведение птицы не помогают определить ее пол, очень легко. Так что предосудительность стрельбы влет при весенней охоте на глухаря, тетерева и селезня - не праздные измышления охранителей природы. Она подтверждена многолетней практикой охоты и выстрадана поколениями тех охотников, для которых случайная добыча утки или глухарки - стыд, позор и повод для горьких угрызений совести. Правда, существующими правилами весенней охоты такая стрельба прямо не запрещена, но ведь и правила эти претерпели в последнее время существенные изменения и, увы, не в лучшую сторону. Проиллюстрирую это утверждение лишь одним примером. В 1986 г. в Марийской АССР разрешением на весеннюю охоту на водоплавующую дичь предусмотрено, что она может проводиться: «на селезней с подсадными утками и чучелами... только из шалашей и скрадков, которые в соответствии с правилами безопасности должны располагаться не ближе 300 м в любую сторону один от другого». Далее указывалось, что «охота с подхода... запрещается».
       
      Глухаря на току отстреливают только на дереве: на земле под выстрел может попасть глухарка. Прошло всего три года - и вот в той же автономной республике та же охота разрешается просто: «на селезней уток из укрытия»! О подсадных утках и чучелах уже нет ни слова. О запрещении ходовой охоты - ни звука. Что же каса ется понятия «укрытие», то его можно трактовать в весьма широких пределах от замаскированных автомобилей и моторных лодок, до куртины любой растительности, способной укрыть охотника от глаз дичи. Таясь по кустам, меняя «укрытия», можно заниматься любимой забавой, формально не нарушая установленного порядка охоты. Нетрудно понять, что породит этот новый плод административного рвения и охотоведческой безграмотности Марийской охотинспекции. Не усложняя себе жизнь хлопотами по приобретению подсадных уток, чучелов, манков, устройству шалашей, марийские охотники смогут с легким сердцем сотворить все, что при охоте весной недопустимо. Они смогут безнаказанно шастать по угодьям, палить влет и т. д. и т. п. Любителей такой «демократической» потехи сейчас более чем достаточно. Из 184 человек, за которыми начиная с 1964 г. я имел возможность наблюдать во время весенней охоты на селезней, лишь 74 (чуть больше 40 %) охотились так, как положено, то есть из шалашей, с подсадными или чучелами, с манком. Остальные «промышляли» кто во что горазд. При этом по десятилетиям количество этих «вольных стрелков» неуклонно возрастало. Если с 1964 по 1973 гг. их было 9 из 30 (30 %), то с 1974 по 1983 гг. - 29 из 67 (43 %), а за шесть последних лет - 51 из 87 (около 60 %). Порою просто диву даешься, глядя, к каким смехотворным и бездумно- зловредным приемам прибегают эти товарищи, чтобы утолить свою «благородную страсть». Один по грязи и лужам весеннего жнивья пробует подползти к токующим тетеревам. Другой, напялив гидрокостюм, самозабвенно бродит по разливу и временами испускает с помощью какого-то приспособления серии странных криков, имитирующих, по его мнению, сладострастные призывы, не знаю уж какой птицы. А вот и целая компания отправляется на зорю. Передний демонстративно тащит под мышкой здоровенную пеструю утицу. Остальные пятеро сопровождают. Действительно ли они верят, что несчастная питомица птицефермы сможет сыграть роль подсадной, или просто лукавят и волокут с собой беднягу как символ своей добропорядочности, как пропуск в угодья (охота разрешена лишь с подсадной) - неведомо. Что они будут делать, скрывшись с глаз работников охотхозяйства, можно только предполагать. Мне всегда хотелось узнать, думают ли такие товарищи, что они нарушают основные правила, обеспечивающие безвредность и допустимость весенней охоты? Тревожат ли их мысли о том, что своими действиями они провоцируют ее запрет? Приходит ли им в голову, что всеми этими подползаниями, скрадываниями и другими глупостями они страшно мешают тем, кто охотится как должно? Ответ очень важен: если в простоте душевной они наивно обо всем этом не догадываются, то наши усилия должны быть направлены по пути просветительства, повышения их охотничьей квалификации с одновременным беспощадным изгнанием из органов управления охотничьим хозяйством людей, далеких от охоты и способных порождать постановления столь же вредные, как упоминавшийся уже шедевр марийской охотинспекции. Ну а если здесь не «святая невинность», и мы имеем дело с наглым, наплевательским пренебрежением ко всему, что может помешать любителям всевозможных безобразий «за свои деньги» развлекаться так, как им хочется? Ведь в этом случае взывать к их сознательности совершенно бесполезно, ведь потребительская психология всякую нормальную сознательность деформирует на свой лад. По делу, их следовало бы лишать права охоты, но самое страшное заключается в том, что мы как-то притерпелись (и не только на охоте) к попранию элементарных правил этики и кроме того, явление это приобрело настолько массовый характер, что отделить «агнцев от козлищ» будет совсем непросто: среди тех, кто будет отделять, может оказаться предостаточно товарищей, исповедующих ту же мораль. Пожилому человеку сравнивать прошлое с настоящим довольно рискованно, особенно если прошлое ему больше импонирует: все эти сравнения могут быть восприняты, как извечное стариковское брюзжание. Но я все же рискну. Еще сорок лет назад практически все знали и соблюдали правило, в соответствии с которым нельзя, недостойно и неприлично вторгаться туда, где уже обосновался другой охотник. Этот неписаный закон особенно драгоценен именно весной. Охота тут кратковременна (на тяге всего минут 30, на токах и с подсадкой, максимум, 2 - 3 часа), всегда связана с каким-то конкретным местом, которое иногда приходится выбирать, долго искать, да еще и готовить для охоты. Кроме того, весенняя охота не терпит близкого соседства своих поклонников, так как они неизбежно будут меш ать друг другу. Чей-то близкий выстрел - и глухарь, к которому мы подходили, замолчал, тетерева разлетелись, круживший над подсадной кряковый селезень к шалашу не сел и даже налетавший на нас вальдшнеп, точно нырнув, а воздухе, изменил направление - и был таков. Словом, близкое появление товарищей по страсти весной вряд ли кого порадует, тем более что времени на то, чтобы сменить место, как правило, нет.
       
      Фото talks.guns.ru На тетеревином току в утренней полумгле надо внимательно вглядываться в птиц: около петуха нередко находится тетерка. И вот сейчас все чаще и чаще случается, что с выбранного места приходится уходить. За последние 20 лет ко мне, когда я стоял на тяге или сидел в шалаше, подходило 78 охотников и только 14 из них, увидев, что место занято, повернулись и ушли. Остальные вели себя по-разному. Некоторые дружелюбно заводили разговор, в котором обязательно в той или иной форме упоминали, что, мол, «в тесноте - не в обиде». Мне кажется, что это в них копошились какие-то остатки охотничьей совести. Кстати, именно их, иногда, удавалось уговорить отойти на более или менее благопристойное расстояние. Большинство же вообще игнорировало мое присутствие и вело себя так, как будто меня и нет. На мои укоры запальчиво отвечали, что «охота у нас для всех», «угодья общие» и «они тоже за путевку деньги платили». Один же «весьма резонно» заявил: «Я вам мешаю? Ну так вы и уходите!». А что остается делать, когда в 100, 50 а то и в 30 метрах пришелец начинает гоношить себе укрытие-скороспелку? Вот и пропала заря, не говоря уже о вконец испорченном настроении. Это типичное проявление потребительской психологии, которая крайне ревнива к своим правам и весьма равнодушна к обязанностям. Даже чрезмерной нагрузкой охотников на угодья (во многих охотничьих хозяйствах она допускается) подобное поведение нельзя ни извинить, ни оправдать. Тот, кто действительно хочет охотиться, не будет жалеть ног и времени, чтобы заранее подыскать себе место. Ну а товарищи, любящие в охоте и другие радости и предающиеся им до часа, когда уже нужно «не опоздать», пусть не посетуют на то, что они, так сказать, остались «за флагом». Понятно, что по отношению к представителям племени нарушителей традиций весенней охоты трудно испытывать теплые чувства. И все же мне кажется, что они заслуживают сожаления. Ведь стремясь «урвать» от охоты как можно больше и главным образом пострелять, они обрекают себя на эмоциональное нищенство. Таким весенняя охота никогда не раскроет всей своей поэтической прелести, не даст заглянуть в тайны пробуждающейся природы, не позволит испытать тех ощущений, которые только она и может подарить. Бродить в поисках дичи, ждать близкого взлета птицы, подбираться к замеченному объекту своих вожделений можно в любое открытое для охоты время. Но только весной в предрассветной тьме моховых болот звучит глухариная песня, только на весенних зорях неистовствуют на токах косачи, тянет вальдшнеп и на голос подсадной утки спешит зеленоголовый селезень. Только весной, только из шалаша позволено нам бывает любоваться нелепо-прекрасными танцами журавлей, суматохой заячьих «свадеб» и тем, как самец какой-то пичуги склоняет к любви свою избранницу, потчуя ее козявками. Да и разве можно сравнить по силе охотничьих переживаний элементарное убиение налетевшего или близко поднявшегося селезня с тем, что мы испытываем, взяв его с подсадной или сумев подманить? Разве добытый после долгого подхода под песню глухарь не в десятки раз драгоценнее того, который во время подслуха подлетел и в двадцати шагах взгромоздился на сосенку? Тот, кто не видит тут разницы, право же наделен восприимчивостью и эмоциональностью дубовой чурки. Нет, соблюдая закон или отказываясь от глупых послаблений в правилах, которыми нерадивые чиновники хотят, видимо, подчеркнуть свою демократичность и неусыпную «заботу об охотнике», нам необходимо сохранять, беречь, и главное, соблюдать традиции и этику весенней охоты. Либо мы будем это делать, либо эту лучшую из охот придется запрещать. Третьего не дано. Что же касается охотников-потребителей с их психологией рвачества, то остается лишь только надеяться, что уважение к окружающим, порядочность, дружелюбие и отзывчивость вновь станут нормой поведения в нашем обществе вообще, и в среде охотников - в частности.
      Я. Русанов Биолог – охотовед  
      Журнал "Охота и охотничье хозяйство" № 4-1990 г.
    • Гость
      От Гость
      Охота на глухаря на току- пожалуй, самая желанная из весенних охот. Давайте посмотрим как проходит охота на глухарином току.
    • Гость
      От Гость
        Клюква, брусника и голубика по сырым местам, сосновый бор да ельник, где суше. Пьянящий дух багульника вперемежку с вековой прелью болотного кочкарника – сущий рай для гадюк и глухарей, глухомань. В таких местах глухарь из века не переводится. Городской охотник здесь редок. Пока с асфальта до мха доберешься, умаешься, да и глухарь если не золотым, то серебряным точно обернется. Местный люд глухарем не балует: накладно, ружейный припас дорог и добыть птицу не каждому впору, сноровка нужна, опыт. Ушлые в охоте старики числом все менее, а у молодых больше деньги на уме, тяготы глухариной охоты не по ним. Привольно в глухих болотах глухарям, если бы не огульная рубка леса, совсем было бы хорошо. Зимние невзгоды птице не помеха: глухарь не лось, не кабан, в снегу не тонет, крылья куда хочешь донесут, оно и летать далеко не надо. Сосновый бор с ельником по болотным гривам, где хвои и почек вдоволь, – зимой глухарю этого довольно. В оттепель сытая птица на деревьях ночует, а в мороз в рыхлом снегу. Но в снегу ночевать с опаской надобно. Рысь сцапать может. Больше у наших глухарей, не считая человека, куницы да филина, врагов серьезных зимой нет, велика птица. Крупный петух после трех лет, когда перестает расти и тяжелеть, килограмм на шесть потянуть может, если не больше. Привелось однажды увидеть такого под осень на Западной Двине. Дело к вечеру было, на вырубке у края старого ельника. Засиделся, замешкался петух в малиннике. Огромный, с напряженно вытянутой шеей, черный в коричневу, как донельзя закопченный чугунок, вымахивал себе глухарина из густого малинника шумно и мерно, полого, с напрягом набирая высоту. Несколько секунд чуда – и сказка кончилась. Зима у нас хоть и долга, да не вечна, как ни крути, а весне место уступит. Хорош глухарь весной – красавец. Красив по-своему и глухариный ток. Токовать глухарь начинает еще по весеннему осевшему снегу, с конца марта. А в начале апреля в заболоченных сосняках хорошо видны по снегу следы петухов, кое-где и черточки по бокам набродов заметны. Это глухарь чертил приспущенными крыльями. На ток прилетают глухари к вечеру, здесь же и ночуют. В этом я смог убедиться сам, попав однажды на глухариный ток. А было это так. Уж так сложилось, что, окончив факультет охотоведения и проработав не один десяток лет полевым зоологом, глухарей на току я не видел близко. Потому ехал по весне на глухариный ток с надеждой наверстать упущенное. Пригласил меня на это «мероприятие» товарищ, как и я, помешанный на фотосъемке диких птиц. Выехали из Москвы поздновато, коллега задержался на работе. Пятница, на дорогах пробки, а ехать в Покровское охотхозяйство больше ста километров. Пока дела да случаи, приехали только к вечеру, вот-вот темнеть станет. До тока с тяжелым рюкзаком полтора километра лесом и заболоченной просекой. Пришли на место к заходу солнца. Саша – охотовед, как оказалось, сын моей давнишней сослуживицы, и мой спутник Слава, оставив меня на току, поспешили в луга, туда, где по ночам дупеля токуют. Заболоченный сосняк, примыкающий к сырой вырубке. Быстро темнеет, но певчие птицы еще в голосе, заливаются. Пока поставил палатку, укрыл ее еловым лапником, совсем стемнело. Побросал вещи в палатку, сам в нее нырнул и только успел расстелить пластиковый коврик, вот незадача, водрузился с шумом великим на соседнюю сосну глухарь, почитай что у меня над головой, покряхтел чуток, устраиваясь на ночлег, и затих. Я как сидел на корточках среди неразобранных вещей, так и замер. С глухарем так близко дело имел впервые. Как себя вести, опыта нет, но ясно, что шуметь нельзя. Глухарь птица чуткая. Спугнешь, прилетит ли утром, кто знает? Сидеть на корточках уже невмоготу, ноги затекли, спина мерзнет. Рубашка да легкая жилетка для седьмого мая в глухом заболоченном лесу, на ночь глядя, не самая подходящая одежда. Теплая куртка рядом лежит, только руку протяни, да вещами завалена. Спальник под ногами, но еще в чехле. За что ни возьмешься, шорох такой, оглохнуть можно. Попробовал спальник из тесного чехла вытягивать, чуть-чуть, по сантиметру. Спальник синтетический, шуршит невыносимо, или мне так от волнения казалось, не знаю. Одним словом, когда через полчаса спальник из чехла извлек, расстелил и на колени встал, ощутил облегчение несказанное. Но предстояло еще молнию на спальнике открыть, а она, как назло, металлическая, звенит. Минут пять на молнию ушло. Еще минут пять в спальник вползал, и наконец блаженство. Лежу в тепле и птицу не спугнул. Толком, конечно, не спал, начало тока прозевать боялся. В начале четвертого новая забота: одноногий штатив, монопод поставить надо, а для этого пару кольев в землю ввернуть и потом к ним штатив мягким ремнем привязать накрепко. Опять же, подушку-седушку надуть пора. Пока возился, текнул глухарь над головой, еще два ему по сторонам ответили, и тут же, без промедления, какая-то пичуга, похоже певчий дрозд, голосисто отметилась. Глухарь, мой сосед по ночлегу, сначала токовал на дереве. Поначалу редко, тек, тек, тек, словно кто-то сухие палочки ломает, а вот и чаще затекал, почти без перерыва, трелькой, следом умкнул утробно, как будто подавился, и заточил, как оселком по ножику, секунды на две-три. Говорят, что в эти три секунды глухарь ни на что не реагирует: ни видит, ни слышит, что вокруг творится. Вот в эти секунды я и поставил аппарат с телеобъективом на штатив. Чуть позже шумно сверзился петух с дерева вниз, слетел на землю и продолжил свою песню. Округ чуть видно, глухарь метрах в тридцати маячит. До солнца еще часа два, а без солнца снимать – только пленку впустую тратить. Подождал, когда петух подальше отошел: он по своему участку ходит, охраняет территорию. Успел надеть куртку и сапоги, устроился на надувной подушке в ожидании рассвета. Погоду обещали неважную, осадки. Накануне жара была несколько дней, а тут, как назло, перемена погоды. Небо серенькое, но не понять толком, то ли утренняя хмарь, то ли просто сумраки. Светает, глухаря видно уже отчетливо, но это глазом, да и то без красок. Так, серый силуэт, хвост веером, голова на вытянутой шее вверх задрана. Ходит петух, поет свою глухариную песню, как ему от века положено. Вот уж и солнце где-то рядом у горизонта розовым палом утреннюю марь подернуло. Все же облака за ночь натянуло, неплотные, но утреннему солнцу помеха немалая. Перед самым восходом затих петух, постоял в раздумье и пошел куда-то вбок, удалился, не слыхать. Сижу, опечален до невозможности. Это ж надо, тащился черт знает куда, в сырой лес, на ночь глядя, как вьючная лошадь, с тяжелым рюкзаком и все затем, чтобы вот так с птицей не солоно хлебавши расстаться. Но все же решил подождать: глядишь, солнышко взойдет, вернется глухарь. Так и случилось. Полчаса спустя явился мой герой. Пришел молча, без голоса, заметил по свету палатку, постоял немного в нерешительности, но быстро успокоился. Кучу еловых лап на шестах мой товарищ еще с прошлых выходных оставил, поэтому птице маскировка палатки была привычна. Токовал петух рядом, порой слишком близко, так что снимать нельзя, одна голова с шеей в кадре. Отснял пленку, сработал затвор последним кадром, и зажужжал аппарат, пленку перематывает. Глухаря долгое стрекотание камеры насторожило. Замер, смотрит прямо в объектив, тот из палатки немного торчит – хоть и камуфлирован, но заметен. Минут пять стоял изваянием, соображал, что же это там жужжало. Не соперник ли? На всякий случай решил проверить. Приблизился метра на три и пошел вокруг скрадка. Ступает тихо, идет крадучись и все время скособоча шею, пытается внутрь палатки за еловые ветки заглянуть: где же соперник схоронился? Не обнаружив последнего, петух успокоился и уже более на палатку внимания не обращал. Токовал он до полудня. Уж и солнце из-за облаков несколько раз выглядывало, а потом и вовсе распогодилось, повезло, одним словом – снял глухаря на току. Видел, как бегает петух очертя голову на ратный зов соседа. Слышал глухие удары сшибающихся тел и оглушительные хлопки мощных крыл, коими петухи лупят друг друга. К часу дня все затихло. Походил петух вокруг скрадка, поклевал почки черники, пощипал проростки лесных трав и удалился куда-то по своим глухариным делам. На том и кончилось мое свидание с глухарем на току. И все же стоит заметить, что глухарь птица осторожная до крайности. Одно неверное движение или шорох – и сорвался петух, как говорят охотники, подшумели мошника. Мошником его зовут, поскольку на мхах живет. Да и древностью облика своего вековым мхам не уступит. Царственная птица, хотя не столь уж древняя. Смотря с чем сравнивать. Глухариный род старше человеческого в несколько раз. По происхождению связаны глухари, скорее всего, с хвойными лесами, а их возраст всего-то десяток-другой миллионов лет, это темнохвойных – ельников. Сосна постарше будет, но тоже с возрастом крокодилов или простейших ракообразных, например коллембол, ни в какое сравнение не идет. Они и глухарям и хвойным лесам в прадедушки годятся. Ближе к концу апреля – в начале мая все чаще спускаются глухари токовать на землю, где и совершается таинство брачных союзов петухов с избравшими их курами, «дамами» тоже весьма солидными, килограмма в два весом. Уже в конце мая глухарки насиживают кладки. С этого времени петухи сами по себе, уходят в непролазные чащи-крепи линять. Глухариное гнездо – ямка около древесного ствола или под кустом, с пятью-шестью светло-бежевыми, в темном крапе яйцами. Глухарка (копалуха) наседка старательная, сидит на гнезде крепко. Порой к ней можно подойти совсем близко, пройти мимо, она не шелохнется. Замрет, слившись рябым пером с побуревшим прошлогодним листом, и только бусинки темных, полуприкрытых глаз напряженно следят за нарушителем птичьего покоя. Впрочем, у птиц, как и у людей, разные характеры бывают. Случаются и среди глухарок нервные мамаши. Чуть что – подхватилась и гнездо бросила, особенно если потревожили в начале насиживания. И все же в массе своей глухарки мамы очень заботливые, малышей своих, как домашние куры, опекают и греют в непогоду. В начале жизни глухарята очень чувствительны к сырости и холоду. Как и куры, учат глухарки цыплят искать корм, ну а уж затаиваться в случае опасности их учить не надо, природа позаботилась. Замрет цыпленок, будешь искать, под ногами не заметишь – маскировка отменная. Глухарята быстро растут и уже дней через восемь сносно перепархивают и взлетают на нижние ветки деревьев и кустарников. Дальше больше: не успеешь оглянуться, уж осень на дворе, глухарята с домашнюю курицу размером стали. Скоро и выводки полностью распадутся. Молодые петушки покидают их первыми уже в конце августа. К первому снегу начинается у молодых птиц пора самостоятельной жизни. Для большинства из них окажется она печально короткой. Больше половины молодых погибает от болезней и различных хищников еще до зимы. Да и зима своего не упустит, приберет из их числа немало. Дальше шансов выжить больше: чем старше птицы, тем более опыта и силы для дальнейшей жизни. Кому-то из них повезет, и доживут они до своего первого тока. Зачертит крыльями молодой петушок по осевшему апрельскому снегу. А позже выдаст на ранней зорьке первую, еще не умелую песню. Лиха беда начало, а там и долгая, по птичьим меркам, лет в десять, глухариная жизнь. Так и крутится из века в век колесо жизни, длится глухариный род на земле. Валерий Булавинцев